пятница, 30 сентября 2016 г.

Самое старое внутригородское название на карте Гомеля - улица Речицкая

На улице Речицкой в Гомеле
Название Речицкая улица на топонимической карте Гомеля нашего времени – самое старое. Оно было связано с данной улицей ещё в XIX веке, в то время как названия соседних улиц, интересные и знаменательные по-своему, в послереволюционное время были заменены.
Вообще название Речицкая улица для Гомеля является традиционным. В XVI–XVIII веках в городе также существовала Речицкая улица. Она начиналась у современной башни краеведческого музея, то есть возле княжеского дворца (его в то время не было, и мы лишь используем более новые или современные ориентиры), и продолжалась по прямой линии до здания облисполкома по проспекту Ленина, где завершалась Речицкой башней и въездными воротами в старый Гомель.
Эта Речицкая улица исчезла в самом начале XIX века, а совсем другая Речицкая улица появилась некоторое время спустя и сохранилась до наших дней.

Хотя в топографическом отношении две Речицкие улицы в Гомеле старого и нового времени совершенно различны, причина, обусловившая появление такого внешне простого названия – Речицкая улица, в обоих случаях одинакова. Самый очевидный вариант решения загадки названия следующий (собственно говоря, при таком варианте решения никакой загадки и нет): старая Речицкая улица, заканчивавшаяся «брамой», была ориентирована на дорогу, связывавшую Гомель с Речицей. Однако под словом Речица понималась совсем не Речица дальняя, приднепровская, а Речица ближняя, от которой в наше время никаких иных следов, кроме языковых, топонимических, не осталось...
© Фрагмент из книги: А. Ф. Рогалев. От Гомиюка до Гомеля: Городская старина в фактах, именах, лицах. – Гомель: Барк, 2006. – С. 14–15. Ссылка в соответствии с законом об авторском праве обязательна.
Подробнее см. по ссылке:
Речицкая улица в Гомеле

воскресенье, 25 сентября 2016 г.

Перуновский остров. Священный дубовый лес радимичей.


В «Реестре ревизии господарской Гомейской волости» 1560 года вблизи деревни Кузьминичи указывается «остров Перуновский», который «держит боярин Исай Харкович на дерево бортное», «широкость того острова от верха реки Ути до Литовской границы три версты, а поперёк от низкого болота на полверсты».
Слово «остров» в этом сообщении следует понимать в соответствии с диалектными его значениями – «участок леса одной породы среди леса иных пород»; «небольшой отдельный лес»; «лесная роща»; «возвышенность на равнине»; «поле между лугами»; «луг среди леса»; «любой участок земли, чем-то выделяющийся среди окружающего ландшафта».
Перуновский остров XVI века – это дубовый массив с бортными деревьями среди старого леса на границе Великого княжества Литовского и Московского государства, а в XI веке – заповедная дубовая роща радимичей, продолжавших в отдалённых от центров глухих лесных местах поклоняться прежним языческим богам.
Такие лесные массивы издавна являлись «храмами» под открытым небом, где, по представлениям наших предков, осуществлялось соприкосновение с высшим Духом, заключавшим в себе тайну Мироздания.
В индоевропейской традиции дуб однозначно связывался с небесным богом-громов­ником, в частности, Тором и Перуном. У древних германских народов богу Тору был посвящен определённый день недели – четверг, который, например, в английском языке так и называется – Thursday «день Тора».
У древних кельтов дуб считался не только деревом верховного божества, но и деревом мудрости и духовной силы. Кельтское слово друид («жрец») образовано от корневой основы, имевшей первоначально два значения – «дуб» и «мудрость».
Исконными значениями корня слова Перун были «дуб», а также «дух», «душа», «мир, Вселенная». Само слово дуб у славян считается иносказанием, а настоящее, табуированное наименование дуба скрыто как раз в слове Перун.
В понимании радимичей дуб являлся «мировым деревом», одним из основных мифологических символов Вселенной. Идол, изображавший Перуна, изготавливался из дуба, и жрец на капище Перуна обязательно имел дубовый посох (жезл), накапливавший энергию «мирового дерева» и использовавшийся в магии для направления этой энергии с заданной целью. В известных нам сказках функцию магического жезла нередко выполняет волшебная палочка.
Авторский материал. 
Из книги: А. Ф. Рогалев. От Гомиюка до Гомеля. Городская старина в фактах, именах, лицах. – 2-е изд., перераб. и доп. – Гомель: Барк, 2006. – С. 81.
Ссылка в соответствии с действующим законодательством обязательна.

суббота, 10 сентября 2016 г.

Гомель. XVII век. Под властью казаков. Из книги Л. А. Виноградова.

Весной 1649 года полковник Небаба с 2500 казаками и с гомельскими крестьянами появился под Гомелем в самый канун Пасхи, в страстную субботу, и при содействии самих горожан овладел им. Произошла страшная резня, казаки мстили беспощадно. Погибло много поляков и, как говорят, до 1500 евреев.
Казаки говорили польским властям: «Хотя бы Хмельницкий и хотел помириться, да не может: чернь до того рассвирепела, что решилась или истребить шляхту или погибнуть».
Примечание автора. В то время многие евреи, боясь казаков, спешили принять православие, но «знову час углядевши, до Польши поутекавши жидами позаставалися; редко который додержал веры христианской» («Летопись Самовидца о войнах Богдана Хмельницкого...», издание 1846 года, с. 11).
Число убитых евреев показано впервые в «Статистическо-географическом словаре…» П. П. Семенова, а в первоисточниках не встречается. Есть много оснований думать, что оно относится к нескольким городам, а не к одному Гомелю (см. Сочинение еврея Егошии о бедствиях в 1648—1649 годах в «Чтениях Императорского Общества Исторических Древностей за 1859 год. – Книга 1. - Памятники изд. Киевск. Ком. – Т. 1, 3. – С. 383).
Евреи более столетия поминали эту резню однодневным постом и скорбной молитвой, включенной даже в старые Славутинские молитвенники.
По еврейскому преданию, избежала смерти только одна еврейская девушка, укрывшаяся в семье сердобольного русского.
Однако Небаба недолго продержался в Гомеле, так как Пац и Волович, а потом Литовский гетман князь Ян Радзивилл принудили его уйти на левый берег Сожа.
Поляки снова укрепили замок, наполнили погреба порохом, по стенам поставили пушки и ввели наёмные отряды венгерской и немецкой пехоты да хоругвь (роту) татар, но с бестактной поли­тикой не расстались.
Тем временем казаки во главе со своим гетманом отложи­лись от Польши и присоединились к Московскому государству, а Богдан Хмельницкий упросил царя прийти на помощь и тем русским, которые остались пока под властью короля.
Вслед за этим казаки и московские войска с двух сторон вступили в королевские земли. Из Новгород-Северского пошёл на Гомель шурин Хмельницкого, наказной атаман Иван Золотаренко, предшествуемый молвой будто с ним 40 и даже 100 тысяч, хотя на самом деле он не имел и 20 тысяч (июнь 1654 года).
Польский гарнизон спешил укрыться за замковыми укреплениями, и 20 июня 1654 года ему открылось зрелище, как несколько тысяч казаков подъезжали и подходили к городу, как Золотаренко и Пётр Забелло расставляли пушки вокруг замка по улицам и по окрестным холмам, и как все готовились к первому приступу.
Но через день к осаждающим приехал боярин князь Александр Никитич Трубецкой и не велел приступаться к замку, опасаясь боль­шого урона.
После этого рвение казаков охладело, и большая часть их, не торопясь окончанием осады, разошлась загонами жечь замки Речицу, Злобин (Жлобин), Рогачёв, Горваль и Стрешин, «чинившие им прежде много шкоды», а Золотаренко остался с прочими до­нимать осаждённых голодом, безводьем и пушечной пальбой.
Взятые Золотаренко «языки» показывали, что в Гомеле запер­лись не 2000 человек, как он первоначально думал, а только 700, и что среди них находились староста Рудский, хорунжий князь Жижемский, полковник Бобровницкий и командир наёмного отряда из немцев некий Михаил Сверской.
Золотаренко посылал им письма, от имени царя и гетмана приглашая их сдаться, но те в ответ высылали казакам увещания снять осаду и «песьми своими губами нарушали достоинство царского величества».
14 июля 1654 года в лагерь приезжал царский подьячий Яков Портомоин передать грамоту с известием об успехах московского оружия и осмотреть, как ведётся осада. Ему всё показали, и он уехал обратно.
26 июля прискакали царские гонцы Иван Кровков, Григорий Куракин, Ларион Алексеев и другие с грамотой, чтобы Золотаренко, оставив Гомель, скорее шёл на помощь царским войскам. Но на­казной атаман упорствовал, послал своего брата Василия Никифо­ровича, Ивана Нестеренко и Петра Забелло с 1000 казаков, а сам продолжал осаду.
По словам одного польского автора, он велел встащить несколько пушек на колокольню Спасской церкви и оттуда стал стрелять по замку, чем нанёс страшный урон литовцам. Положение гарнизона ухудшилось ещё от того, что казаки отрезали подвоз провианта и спуск к реке Сож за водой.
Примечание автора. Об этой осаде сохранилось много исторических материалов, напечатанных в XII томе «Актов Южной и Западной России».
Любопытные патриотические вымыслы рассказываются о ней в польских источниках («Słownik geograficzny królewstwa Polskiego»). Будто осаждённые сделали геройскую вылазку против Спасской церкви, все до одного были перебиты, и Золотаренко вступил в пустой и беззащитный город.
Томимые голодом и жаждой осаждённые в конце восьмой недели решили сдаться на великодушие победителя и 13 августа 1654 года объя­вили об этом Золотаренко. Он предложил им принести присягу верноподданнически служить царю Алексею Михайловичу.
Когда поляки и немцы исполнили это, каждый по обрядам своей веры, Золотаренко дал всем полную свободу: собранные в Гомеле старшины и челядь присоединились к казакам и участвовали в военных действиях; пехота пана Гедройца, рота татар и венгерская пехота были размещены по куреням; немецкая пехота отправилась на стоянку по деревням, а командир её перешёл на службу к царю.
Лукавые Рудский и Жижемский приятельски сблизились с Золотаренко и некоторое время сопровождали его в дальнейшем походе к Чечерску, но потом опять передались к своим в Быхове. Несколько поляков и некто Фащ были отосланы к царю.
Царь Алексей Ми­хайлович, как рассказывали, пожаловал казакам на память об осаде Гомеля небольшие золотые медали, прозванные «золотыми ко­пейками».
Примечание автора. Подканцлер литовский Лев Сапега писал: «В Гомеле много народу пристало к Золотаренко, потому что 10 хоругвей войска, служившего республике на жалованье, отдавши Гомель, по­корились изменнику».
Гомель снова принадлежал Московскому государству, и русская часть его населения свободнее вздохнула, когда пронёсся царский указ: «униатам не быть, жидам не быть и жития никакого не иметь».
Казаки господствовали над всей Белоруссией, преемник Золотаренко, Иван Нечай, гордился титулом «полковника Гомельского», царь Алексей Михайлович жил в литовской столице Вильно, и одно время успех русских казался везде обеспеченным, но тут сре­ди казаков образовалась бунтовавшая партия, погубившая все на­дежды.
От её захватов Гомель оберегался сперва Черниговским и Чаадаевым полками, а потом Заватцким и Рославченком с задисненскими сотнями. Наконец, Василий Золотаренко, брат покойного атамана и сам нежинский полковник, будучи в Москве выпросил у царя Гомель в награду за свою верную службу и для обережения от врагов.
Царь милостиво пожаловал «Гомель с волостью и с уездом и всеми угодьями ему, его жене и наследникам». Это пожалование состоялось в марте 1661 года, но осуществиться уже не могло, так как замком завладел изменник, некий Мурашка.
Новый правитель был типичным сыном буйного и своевольного XVII  века. Полуказак, полуполяк, он не знал высшего закона, как собственная его шашка, и, обманывая обе стороны, к удивлению, сумел продержаться в Гомеле более 10 лет.
Его товарищи наби­рались из всякого сброда и были такими же головорезами, как и сам он. С этим сбродом Мурашка почти каждый год вторгался в глубь Малороссии и, после грабежей и убийств, безнаказанно воз­вращался домой.
В феврале 1663 года он предпринял большой набег на город Севск, распустив слух, что с ним 100 тысяч войска. Зо­лотаренко и другие полковники вышли навстречу, и Мурашка, обескураженный раскрытием своего замысла, ушёл ни с чем.
Зимою 1664 года, накануне нового года, он нагрянул на cёла и деревни под Новгород-Северским, разграбил и сжёг их, крестьян частью перебил, частью увёл в плен и поспешил укрыться за неприступными стенами своего замка.
Через четыре месяца после этой удачи Мурашка с 400 конными и пешими поляками повторил набег на Стародуб, но, подойдя к нему 6 мая и увидав, что жители приготовились обороняться, ушёл. Однако на полдороге остановился и послал хорунжего Ремишевского с 80 человеками взять «языков». Тут на него напал подошедший из Чернигова полковник Дёмка Многогрешный и разгромил его. Мурашка спасся только благодаря случаю и, истекая кровью, едва-едва добрёл до Гомеля.
Между тем, как он медленно залечивал свои раны, день ото дня возрастала общая ненависть к нему.
«Как голодный волк, докучает нас своими нападениями этот злохитренный Мурашка, – говорили о нём казаки, – дай-то нам, Боже, изловить этого волка!»
По весне следующего года подошли к Гомелю с разных концов тысячи конных и пеших казаков. Из Стародуба пришёл полковник Леско Острянин, из Чернигова Дёмка Игнатов с целым полком; поднялись Иван Щербина и Матвей Винтовка с добровольцами; к ним примкнули запорожские удальцы и союзник из Валахии бряцлавский полковник Димитрашка Райг с полком волошской конницы.
Они стали обозом вокруг города, окружили замок окопами, подвели шанцы и решили морить голодом злохитренного волка Мурашку. Хитрец выслал для переговоров своего товарища Черняка Нормонтовича и местного протопопа, рассчитывая затянуть время и дождаться помощи, но казаки задержали их и не отпустили к нему.
Думая, что известие о казацком походе будет сочувственно встречено в Москве, гетман Брюховецкий писал: «Уведомляю, как Господь Гомлем поблагословит», но ему прислали в ответ суро­вый указ: «от Гомля отступить и зачепокъ ни в чём не чинить», чтобы не нарушать условий перемирия.
Казаки немедленно отпустили протопопа и «языков» и пошли, кто по домам, кто на защиту от крымцев. Один Винтовка грозил вновь показаться под Гомелем (1666 год).
Но никто так не жалел о неудаче казаков, как сами гомеляне. Правление Мурашки довело их до того, что многие стали вы­селяться на Украину, а оставшиеся в городе в количестве около сотни дворов то и дело увещевали казаков выбить из замка гарнизон и не раз «со слезами просили милости у великого государя и к гетману присылали, чтобы великий государь указал город Го­мель и их всех принять под свою царского величества высокодер­жавную руку в вечное подданство».
В 1672 году новый гетман Демьян Игнатович (упоминавшийся выше полковник Дёмка) убеждал московского государя в следующем: «милосердуя о стародавних заслугах войска запорожского принять Гомель в своё подданство ввиду того, что малороссийским жителям и всей Украине бывает от него великое утеснение».
«Едва наступит война на Украине – говорил он, – как поляки посадят в Гомеле человек со 100 своих, и они не пропустят ни единого человека ни к Стародубу, ни к Чернигову, а нигде миновать этого Гомеля нельзя, и ве­ликая беда от него, от Гомеля, чинится. Если б государь приказал взять его, мы бы завоевали его, и вся Украина успокоилась бы. Сами гомеляне к нам просятся, а как гетману не принять Гомля: войско запорожское никого не отгоняет».
Но из Москвы постоянно отвечали, что нельзя брать Гомеля, так как это запрещено в «перемирных грамотах».
Гетман даже предлагал такой план: захватить на время Го­мель и заселить его казаками с левого берега Сожа, которые уже ни в коем случае не пропустят поляков. С этою целью он посылал к нему, на свой страх и риск, своего брата с кошевой пехотой, но из Москвы повторились те же запрещения, и гетман уступил.
А тем временем и Мурашка оказался безвреден: покинув Гомель в руки поляков, он раскаялся, просил принять его в русское подданство и отправить на войну с турками; его отпустили туда, и через год бывший гомельский правитель кончил на чужбине свою беспокойную жизнь.
Примечание автора о судьбе Мурашки. Андрей Денисович Мурашка, бывший конотопский полковник, присягнул царю в марте 1672 года, потом ушёл с Анастасом Черкесом к берегам Чёрного моря, где участвовал в стычках с турками. В Ладыжине был осаждён ими и перебежал к визирю, но не поладил, «скверно бранил султана и визиря, что они воровски пришли на украинские городы, называл воришками, ненадобными и веру их проклинал». Визирь три раза прощал его и, наскучив, велел отсечь ему голову (Акты Южной и Западной России. – Т 9. – № 138 и Т. 12.
По книге: Л. А. Виноградов. Гомель. Его прошлое и настоящее. 1142-1900 г. (М., 1900). – С. 17–21, 44–45.